[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Джин не был с нами в момент захвата Ядра, он отпадает.

Фид был нервным, быстрым, иногда слишком честным в своих реакциях. В бункере он схватил рацию, которая чуть не привела «серых» прямо к нам, и его лицо в тот момент я запомнил хорошо. Это было лицо человека, которого застали врасплох. Крот не попадается врасплох на собственной операции.

Я перевёл взгляд на дальний край площадки.

Кира стояла у самого обрыва. Ветер трепал короткие тёмные волосы, и тонкий силуэт лёгкого снайперского аватара вырисовывался на фоне облаков, как мишень на стрельбище. Снайперская винтовка висела на ремне за спиной, опущенная, ненужная. Вроде бы.

Кто из них крот?

— Кира, — начал я.

Но тут Шнурок завизжал.

Звук был тонким, пронзительным, истеричным, совершенно не похожим на обычное ворчание троодона. Я видел, как Шнурок, за секунду до этого бегавший по площадке с деловитостью маленького хищника, обследующего новую территорию, внезапно замер посреди бетона. Все четыре лапы расставлены, хвост прижат, морда задрана к небу.

Это был визг первобытного ужаса, записанный в генетический код существа, чьи предки шестьдесят пять миллионов лет прятались от тех, кто летал над ними.

Шнурок упал на брюхо. Вжался в бетон, распластавшись, и когти скребли по площадке, пытаясь зарыться в камень, как роют нору.

Тень.

Слепящее утреннее солнце над площадкой погасло.

Нет, не погасло. Перекрылось. Мгновенно, целиком, будто кто-то задёрнул штору на окне размером с футбольное поле.

Температура на площадке упала на два градуса за секунду, и я почувствовал это кожей, сквозь треснувшую броню «Трактора», потому что когда тень такого размера накрывает тебя, холод приходит раньше, чем понимание.

Мы с Кирой подняли головы одновременно.

Звук пришёл сверху. Хлопающий, тяжёлый, ритмичный, как бьёт парус на ветру, только парус был кожаным, перепончатым, и каждый удар гнал вниз волну воздуха, от которой пыль на площадке взвилась спиралями, и ограждение загудело, и мелкие камешки покатились по бетону к краю обрыва.

Кетцалькоатли.

Стая. Пять, шесть… нет, восемь. Гигантские летающие ящеры с перепончатыми крыльями, и каждое крыло было десять, может двенадцать метров от кончика до сустава. Длинные, вытянутые черепа с клювами, усеянными мелкими острыми зубами, и маленькие злые глаза, красные, неподвижные. Они заходили на площадку сверху, из слепящего солнца, и каждый взмах крыльев гнал вниз ударную волну, от которой шатались столбики ограждения и прижимало к бетону.

Они были неправильные. Кожа серо-чёрная, матовая, покрытая тем характерным налётом, который я уже видел на «Таране», на мертвецах в коллекторе, на каждом живом существе, которого тронул мицелий Улья. А в длинные шеи летунов вросли пульсирующие чёрные нити грибницы, толстые, влажно блестящие, проложенные вдоль шейных позвонков, как кабели вдоль несущей балки.

На спине центрального, самого крупного кетцалькоатля, размах крыльев которого перекрывал половину площадки, стоял человек.

На спине летящего ящера, на высоте, от которой кружилась голова, стоял ровно, спокойно, как стоят на палубе корабля. Ветер рвал чёрные лохмотья корпоративного плаща. Бледное, мертвенно-белое лицо смотрело вниз, на нас, и чёрные провалы глаз были пусты, и терпение в них никуда не делось, и спешить ему было по-прежнему некуда.

Багровые, толстые кабели Улья связывали его позвоночник со спиной летящего ящера, вросшие в плоть обоих, пульсирующие в едином ритме, и в этом ритме я видел ту же музыку, что играл мицелий в ангаре, в бункере, в каждом закоулке Мёртвой зоны. Единая сеть, единый организм, единая воля.

Пастырь не достал нас на земле. Он прислал за нами небо.

Конвертоплан стоял в центре открытой бетонной площадки, чёрный, неподвижный, с опущенной аппарелью и людьми внутри. Идеальная мишень. Неподвижная, беззащитная, как жук на ладони.

Гражданские закричали. Кто-то бросился обратно к шахте лифта. Фид вскочил с ящика, вскинув автомат. Дюк, застывший на аппарели с носилками в руках, медленно опустил их на рампу и потянулся к кобуре.

Кира побледнела.

— Твою мать… — прошептала она.

Глава 21

Первый кетцалькоатль спикировал через три секунды после слов Киры.

Я считал. Профессиональная деформация сапёра: когда мир рушится, мозг начинает отсчитывать секунды, потому что секунды это единственная валюта, которая ещё чего-то стоит.

Одна секунда. Гражданские замерли, задрав лица к небу, и в их глазах плескался тот белый, кипящий ужас, который обнуляет мышечную память и превращает взрослых людей в оленей перед фарами грузовика.

Две секунды. Крик. Женщина-биолог, та самая, которая минуту назад плакала от счастья на коленях, развернулась и побежала обратно к шахте лифта. За ней ещё двое.

Три секунды.

Тварь сложила крылья и рухнула вниз, как двенадцатиметровый кожаный зонт, захлопнутый кулаком великана.

Ударная волна прошла по площадке горизонтально. Бетонная пыль, мелкий щебень, обрывки упаковочной плёнки с ящиков в грузовом отсеке конвертоплана поднялись с земли и полетели параллельно поверхности, хлестнув по лицам. Двух гражданских сбило с ног, опрокинуло на бетон, и они покатились, нелепо загребая руками. Охранник с пустыми глазами, которого Алиса вела за локоть, рухнул на колени и накрыл голову ладонями.

Рёв ветра. Свист перепончатых крыльев, похожий на звук рвущегося мокрого брезента, только громче, мощнее, в ультразвуковом диапазоне, от которого заныли зубы и сдавило виски.

Густой, тошнотворный мускусный запах ударил в нос вместе с привкусом озона, и где-то на периферии сознания Ева вывесила предупреждение о токсичных летучих соединениях в выдыхаемом ящерами воздухе, но я смахнул уведомление, потому что токсикология меня сейчас интересовала примерно так же, как курс доллара к рублю.

Патронов не было. Ни одного. ШАК валялся на бетоне, пустой, бесполезный. Тактический нож на бедре. Против стаи летающих тварей с десятиметровым размахом крыльев нож годился примерно так же, как зубочистка против экскаватора.

Значит, работаем тем, что есть. А есть у нас сто тридцать килограммов инженерного аватара «Трактор» в разбитой броне и с одной нерабочей ногой.

Я заковылял к аппарели.

Конвертоплан стоял с опущенной рампой, и в чёрном провале грузового отсека метались тени. Раненые на носилках. Док, пригнувшийся над пациентом. Ящики с остатками снаряжения, закреплённые стропами на скобах пола.

Второй кетцалькоатль прошёл над площадкой на бреющем, и его зубастый клюв промелькнул в полуметре от столбиков ограждения. Когти задних лап, каждый длиной с моё предплечье, лязгнули по металлическим перилам и выдрали секцию ограждения, как выдирают гнилой зуб, легко, с хрустом, мимоходом. Обломок улетел в пропасть, кувыркаясь.

Я добрался до аппарели. Здоровая левая нога встала на рифлёный металл рампы, правая волочилась, и разболтанный шарнир колена проворачивался при каждом шаге, посылая вверх по бедру тупую сверлящую боль.

— Перк «Живой Домкрат», остаточный ресурс одиннадцать процентов. Хватит на сорок секунд фиксации, шеф. Потом сервоприводы встанут, — предупредила Ева.

Хватит.

Я развернулся спиной к салону, упёрся лопатками и поясницей в край аппарели. Активировал перк. Мышечные волокна левой ноги натянулись, затвердели, превратив конечность в бетонную опору. Спина вжалась в металл рампы, и я почувствовал, как сервоприводы поясничного отдела загудели на предельной нагрузке, фиксируя позвоночник в прямую несгибаемую линию.

Сто тридцать килограммов «Трактора» встали стеной.

Левая стальная рука потянулась к ближайшему гражданскому.

Мужик в рваном техническом комбинезоне бежал к аппарели, пригнувшись, закрывая голову руками. Бежал неправильно, зигзагом, спотыкаясь, и очередной порыв от крыльев пикирующей твари бросил его в сторону, развернул, чуть не уронил.